НЕОЛИБЕРАЛИЗМ: ИДЕЯ, ПОГЛОТИВШАЯ МИР

14:52 28/8/2017
Это слово хоть и стало риторическим оружием, но оно верно обозначает господствующую идеологию нашей эпохи, которая почитает логику рынка и отбрасывает всё то, что делает нас человечными

Редакция VECTOR:media предлагает перевод основных утверждений, высказаных Стивеном Меткафом в большой статье о неолиберализме на The Guardian. Несмотря на либеральное мировоззрение автора, что проявляется в его оценке общественных приоритетов, нам выдается весьма интересной попытка разобраться в философии взглядов представителей австрийской школы экономики. На наш взгляд в Украине крайне мало информации о том, что идея о господстве свободного рынка - весьма спорна даже в либеральной среде. Так или иначе мнение редакции может не совпадать с мнением автора.

Прошлым летом между исследователями из Международного валютного фонда происходила долгая и ожесточенная дискуссия по поводу «неолиберализма»: в итоге они признали, что это существующее явление. Три старших экономиста МВФ - организации, известной своей осторожностью - опубликовали статью, ставящую под сомнение преимущества неолиберализма. При этом они опровергли идею о том, что это слово является лишь политической несуразицей, либо термином, не имеющим какой-либо аналитической силы. Статья осторожно обвиняет «неолиберальную повестку» в продвижении дерегулирования экономик во всем мире, в принуждении национальных рынков к открытой торговле и зарабатыванию капитала, а также в требовании урезать роль правительств посредством политики жесткой экономии или приватизации. Авторы цитировали статистические данные о распространении неолиберальной политики с 1980 года и ее корреляции с анемичным ростом, циклами подъема и спада, и неравенством.

За последние несколько лет, по мере того как дебаты приобретали более уродливый характер, это слово стало риторическим оружием всех, кто левее от центра и которое можно инкриминировать тем, кто находится хотя бы на дюйм правее политического спектра. (Неудивительно, что центристы заявляют, будто бы это бессмысленное оскорбление: чаще всего именно их оскорбляют подобным образом). Но «неолиберализм» - это нечто большее, чем праведный упрек ради собственного удовлетворения. Это еще и своеобразная пара очков.

Стоит посмотреть сквозь линзы неолиберализма и можно четко увидеть, что политические мыслители, которые преимущественно восхищались фигурами Тэтчер и Рейган, помогли сформировать идеал общества как своего рода всеобщий рынок (а не, к примеру, полис, гражданская сфера или своего рода семья), а люди в нем - калькуляторы доходов и убытков (а не носители благодати или неотъемлемых прав и обязанностей). Естественно цель заключалась в том, чтобы ослабить государство всеобщего благосостояния и любые обязательства касательно всеобщего трудоустройства, а также - беспрекословно - сократить налоги и дерегулировать экономику. Но «неолиберализм» указывает на нечто большее, нежели стандартный список желаний политика правого толка. Это был способ перестройки социальной реальности и переосмысления нашего статуса как индивидов.

Все еще наблюдая сквозь эти линзы можно увидеть, что свободный рынок, так же, как и государство всеобщего благоденствия, является человеческим изобретением. Нам повсеместно навязывают думать о себе как о собственниках своих талантов и инициатив, нам красноречиво рассказывают, что нужно конкурировать и адаптироваться. Язык упрощений, который раньше использовался лишь для описания товарных рынков на университетской доске (конкуренция, совершенная информация, рациональное поведение), расширил свое применение на всё общество, вплоть до вторжения в суть нашей личной жизни, и вплел торгашеские отношения во все возможные способы самовыражения.

Если кратко, то «неолиберализм» - это не просто наименование прорыночной политики или компромиссов с финансовым капитализмом, созданный потерпевшими крах социал-демократическими партиями.

Это наименование предпосылки, которая, в конечном счете, регулирует всю нашу практику и веру, а именно - лишь конкуренция является единственным легитимным организационным принципом человеческой деятельности.

Для того, чтобы сдвинуть дискуссию о неолиберализме с мертвой точки необходимо начать с измерения его кумулятивного воздействия на всех нас, независимо от политических взглядов. И для этого нужно вернуться к его истокам, которые не имеют ничего общего с Биллом или Хиллари Клинтон. Когда-то была группа людей, которые называли себя неолибералами, и были они преисполнены гордостью и амбициями совершить тотальную революцию воззрений. Фридрих Хайек, наиболее известный представитель этой группы, не считал, что он занимает определенную политическую позицию или что он оправдывает тупых богачей или что он залатал на скорую руку дыры в микроэкономике.

Фридрих фон Хайек (слева) и Джон Мейнард Кейнс (справа)

Он полагал, что решает проблему современности: проблему объективного знания. Для Хайека рынок не просто содействует торговле товарами и услугами - он раскрывает правду. Каким образом его амбиции обернулись полной противоположностью - извращенной мыслью о том, что, благодаря нашему бездумному почитанию свободного рынка, истину можно изгнать из общественной жизни?

Когда в 1936 году у Фридриха Хайека возникла идея, он, убежденный в своем «внезапном озарении», знал, что наткнулся на что-то новое. «Как может комбинация фрагментов знания, существующих в различных умах, - писал он, - приводить к результатам, которые, если они появились осознанно, требуют знания со стороны управляющего ума, которым не может обладать ни один человек?» Это не было техническим моментом касательно процентных ставок или дефляционных спадов. Это была не реакционная полемика против коллективизма или государства всеобщего благосостояния. Это был способ порождения нового мира. С возрастающим волнением Хайек понял, что рынок можно рассматривать как своего рода разум.

Немного иронично то, что Хайека считают дедушкой неолиберализма - стиля мышления, который сводит все к экономике, учитывая, что он был довольно посредственным экономистом. Он был просто молодым и неизвестным венским технократом к моменту, когда его завербовали в Лондонскую школу экономики, чтобы конкурировать с восходящей звездой Джоном Мейнардом Кейнсом в Кембридже.

План сработал с точностью до наоборот и Хайек проиграл Кейнсу с разгромным счетом. «Общая теория занятости, процента и денег» Кейнса, опубликованная в 1936 году, была воспринята как шедевр. Она господствовала в публичных дискуссиях, особенно среди молодых учащихся английских экономистов, для которых блестящий, лихой и социально активный Кейнс был образцом для подражания. К концу Второй мировой войны многие видные приверженцы свободного рынка стали приверженцами кейнсианства и признали, что правительство может сыграть определенную роль в управлении современной экономикой. Изначальный восторг касательно Хайека рассеялся. Его своеобразное представление о том, что бездействие может вылечить экономическую депрессию было дискредитировано и в теории, и на практике.

Позже он признался, что хотел бы, чтобы его работа, критикующая Кейнса, попросту была забыта.

Хайек обладал тотальным мировоззрением: он искал способ структурировать всю реальность согласно модели экономической конкуренции. Он начинает с предположения, что почти вся (если не вся) человеческая деятельность является формой экономических расчетов и поэтому может быть ассимилирована с основными концепциями богатства, ценности, обмена, стоимости и, особенно, цены. Цена - это средство эффективного распределения дефицитных ресурсов в соответствии с потребностями и выгодами, которые регулируются спросом и предложением. Для того, чтобы система цен функционировала эффективно, рынки должны быть свободными и конкурентоспособными. С тех пор, как Смит представлял себе экономику автономной сферой, существовала возможность того, что рынок может быть не просто частью общества, а обществом в целом. В таком обществе мужчины и женщины должны следовать только своим собственным интересам и конкурировать за дефицитные вознаграждения. Через конкуренцию «становится возможным», как писал социолог Уилл Дэвис, «различить, кто и что является ценным».

Всё то, что любой человек, знакомый с историей, видит в качестве необходимого оплота против тирании и эксплуатации: процветающий средний класс и гражданская сфера; свободные институции; всеобщее избирательное право; свобода совести, конгрегации, религии и прессы; основное признание того, что человек является носителем достоинства - всё это не занимало особого места в мысли Хайека. Хайек ввел в неолиберализм предположение, что рынок обеспечивает всю необходимую защиту от одной реальной политической опасности - тоталитаризма. Чтобы этого не произошло, государству лишь нужно сохранять рынок свободным.

Последнее утверждение - это то, что делает неолиберализм «нео». Это критическая модификация старых верований в свободный рынок и минимальную роль государства, известных как «классический либерализм». В классическом либерализме торговцы просто просили государство «оставить их в покое», - то есть вести политику невмешательства. Неолиберализм признал, что государство должно активно участвовать в организации рыночной экономики. Условия для обеспечения свободного рынка должны быть достигнуты политически и государство должно быть реорганизовано для поддержания свободного рынка на постоянной основе.

Это еще не все. Все аспекты демократической политики - от выбора избирателей до решений политиков - должны быть подвергнуты чисто экономическому анализу. Законодатель обязан оставаться в стороне, дабы не исказить естественные рыночные силы и, в идеале, государство обеспечивает фиксированную, нейтральную, универсальную правовую основу, в рамках которой рыночные силы действуют спонтанно. Сознательные решения правительства никогда не предпочтительнее «автоматического механизма регулирования» - ценовой системы, которая не только эффективна, но и максимизирует свободу, то есть возможность мужчинам и женщинам делать свободный выбор в жизни.

Фридрих Хайек в роли преподавателя Лондонской школы экономики, 1948 год.

То, что рынок - это способ познания, который радикально превосходит способность любого отдельного ума, является большим эпистемологическим утверждением. Такой рынок - не столько человеческое ухищрение, которым можно манипулировать, сколько сила, которую нужно изучить и усмирить. Экономика перестает быть инструментом, как полагал Кейнс, для достижения желаемых общественных целей, таких как рост или стабильные деньги. Единственная общественная цель - это поддержание самого рынка. В своем всеведении рынок представляет собой единственную законную форму знания, рядом с которой все остальные способы рефлексии являются частичными, в обоих смыслах слова: они охватывают лишь фрагмент целого и они выступают от имени особого интереса. Отдельно наши ценности являются лишь личными ценностями, или просто мнениями; в совокупности же рынок превращает их в цены или объективные факты.

Хайек был любимым политическим философом Барри Голдуотера и, как поговаривали, Рональда Рейгана. Затем появилась Маргарет Тэтчер. Тэтчер перед всеми слушателями восхваляла Хайека, пообещав объединить его философию свободного рынка с возрождением викторианских ценностей: семьи, сообщества, тяжелого труда.

Большая Идея Хайека не так уж и нова - до тех пор, пока вы не начнете увеличивать ее до огромных размеров. Применительно к реальным рынкам - таким как рынок свиных животов или фьючерсов на кукурузу - подобное описание не более, чем трюизм. Его можно расширить, чтобы описать как различные рынки товаров, рабочей силы и даже денег составляют ту часть общества, которую мы именуем «экономикой». Это уже не так банально, но все еще незначительно - кейнсианец с радостью согласится с таким описанием. Но что, если мы предпримем еще один шаг?

Что, если мы переосмыслим все общество как своего рода рынок?

Чем дальше расширяется идея Хайека, тем более реакционной она становится, тем глубже она скрывается за предлогом научного нейтралитета - и тем сильнее она позволяет экономике привязаться к основным интеллектуальным направлениям запада с 17-го века. Возникновение современной науки породило проблему: если мир повсеместно подчинен естественным законам, то что значит быть человеком? Является ли человек просто объектом в мире, как и всё остальное? Кажется, что нет способа ассимилировать субъективный, внутренний человеческий опыт в природу сообразно научному восприятию - как что-то объективное, чьи закономерности мы открываем методом наблюдения.

Именно Хайек показал нам, как пройти путь от безнадежного состояния человеческой избирательности к величественной объективности науки. Большая Идея Хайека действует как недостающее звено между нашей субъективной человеческой природой и, собственно, самой природой. При этом он ставит любую ценность, которая не может быть выражена в виде цены, в виде вердикта рынка - на столь шаткую почву, словно это просто мнение, предпочтение, фольклор или суеверие.

Рынки могут быть человеческими способом воспроизводства природных систем, и, подобно самой Вселенной, могут быть обезличенными и бесценными. Но применение Большой Идеи Хайека к каждому аспекту нашей жизни сводит на нет всю нашу самобытность. То есть, он приписывает алгоритмам и рынкам то наиболее человечное, что есть у человеческих существ - наш ум и нашу волю, оставляя нам лишь зомби-подобное подражание сморщенным идеализациям экономических моделей. Тотальная экстраполяция идеи Хайека и радикальное улучшение системы цен в форме общественного всезнания означает радикальное снижение важности нашей индивидуальной способности к рассуждению - нашей способности предоставлять и оценивать обоснования для наших действий и убеждений.

Если рынок определяет единственную объективную истину, то все остальные ценности имеют статус простых мнений; все остальное - релятивистская болтовня. Но «релятивизм» того же Милтона Фридмана - это обвинение, которое может быть брошено на любое заявление, основанное на человеческом рассудке. Это бессмысленное оскорбление, так как все гуманистические стремления «относительны», а наука - нет. Они относительны к (частному) состоянию разума и к (общественной) потребности в рассуждении и понимании, даже когда мы не ожидаем получить научные доказательства. Если наши дебаты больше не решаются путем обдумываний причин, то тогда результат будет определяться причудами власти.

И в этом моменте триумф неолиберализма соответствует тому политическому кошмару, который мы сейчас переживаем.

Как говорится в одной старой шутке: «У тебя была одна задача!», - и грандиозный проект Хайека, первоначально задуманный в 30-40-е годы, был разработан для предотвращения от скатывания в политический хаос и фашизм. Но Большая идея с самого начала была мерзостью, ожидающей своего часа. С самого начала она была беременна тем, от чего должна была «защищаться». Общество, переосмыслившееся как гигантский рынок, оборачивается общественной жизнью, потерявшей возможность дискутировать о простых суждениях. И в конечном счете общественность приходит к разочарованию в сильной личности как крайней меры для решения неподатливых проблем.

Спустя тридцать лет мы можем с уверенностью сказать, что победа Хайека неоспорима. Мы живем в раю, выстроенном его Большой Идеей. Чем больше мир похож на идеальный рынок, управляемый лишь совершенной конкуренцией, тем закономернее и «научнее» становится поведение человека. Ежедневно мы сами - и больше никто нам не должен рассказывать! - стремимся стать похожими на разрозненных, дискретных, анонимных покупателей и продавцов; и ежедневно мы рассматриваем как ностальгию или элитарность остаточное желание быть чем-то большим, чем потребителем.

То, что начиналось как новая форма интеллектуальной власти, коренящейся в набожно-аполитическом мировоззрении, легко обернулось ультрареакционной политикой. То, что нельзя количественно определить, не должно быть реальным, говорит экономист, а посему как вы измеряете преимущества основных просветительских убеждений: критические рассуждения, личную автономию и демократическое самоуправление? Когда мы отказались от разума как формы истины из-за нелепого остатка субъективности, и сделали науку единственным арбитром как реального, так и истинного, мы создали пустоту, которую с радостью заполнила лженаука.

 

Стивен Меткаф - нью-йоркский журналист, ведущий подкаста Culture Gabfest в издании Slate. В даный момент работает над книгой о 80-х.

АВТОР ОБЛОЖКИ: Bratislav Milenkovic

ИСТОЧНИК: The Guardian

ПЕРЕВОД: Богдан Дедушкин

Stephen Metcalf

RECOMMENDED